И я расстегну голубые подвязки, И мы, не смущенные, руки сплетем. То он говорит «своей Миньоне»: Я войду и мы медлить не будем! Лишний взгляд и минута пропала! Я скользну под твое одеяло, Я прижмусь к разбежавшимся грудям… Поэт наслаждается «мукой сладострастья»: В этой муке нашел я родник красоты, Упиваюсь изысканной мукою.

Но его эротический эстетизм только хочет быть «изысканным»: в основе его лежат довольно банальные любовные опыты со случайными «жрицами любви». Для заострения любовной темы вводятся мотивы «красивого порока».

Все, что нынче ласкал я с любовью, Я желал бы избить беспощадно. Ах, как было бы сердцу отрадно Видеть всю тебя залитой кровью!

К садизму примешивается кощунство — в стихотворении «К монахине» с подзаголовком «В средние века» любовник проникает в монастырь:

И мы вздрогнем, и мы упадем, И, рыдая, сплетемся, как змеи, На холодном полу галереи В полумраке ночном.

А потом:

…Под тем же таинственным звоном, Я нащупаю горло твое, И сдавлю его страстно, и все Будет кончено стоном.

В этом «шедевре» соединены все «изыски»: эротика, садизм, кощунство, преступление, эстетическое любование и средневековый романтизм. Все— «pour épater le bourgeois».

Вторая поэтическая тема сборника — экзотика. Поэту снится, что он блуждает в лесах криптомерии и охотится на вау-вау; он видит, как «на журчащей Гадавере» безумная баядерка молится богине Кали; как на острове Пасхи у великанов, высеченных из скал, знахарь-заклинатель предается философскому раздумью; как «на холме покинутых святынь» дочь царя выходит на террасу подышать вечерней прохладой.