А рядом обедала уважаемая компания: Анатолий Акимов, Никита Симонян и заведующий отделом из «Вечерней Москвы», бывалый журналист Всеволод Шевцов. И Шевцов пренебрежительно обратился к Галкину, заметив, что зря он перестал ходить к нему в редакцию, стал бы, мол, человеком. Я ждал, что грубоватый красавец Гена даст, по обыкновению, Шевцову отповедь, но он находился совсем уж в разобранном состоянии. А Симонян с печалью сказал Воронину: «Не в ту компанию ты попал». Я еще подумал: «А Шевцов-то кто такой?» Тем не менее, он со своей «Вечеркой» выглядел другом футболистов, а я и не поймешь кем — врагом или прилипалой? Бесполезного пьяницу, от которого бы мужа лучше всего оградить, видела во мне и воронинская жена Валя. После банкета в Мячково я поскользнулся — и чуть не ссыпался с лестницы — у нее на глазах, как нарочно…

В день нашего приезда из Ленинграда торпедовцы играли — тоже на снегу, но в Лужниках — экспериментальный (без офсайдов) товарищеский матч с «Локомотивом». Поэт Александр Ткаченко — бывший игрок «Таврии», «Зенита», «Локомотива» и дубля «Торпедо» — участвовал в том матче и вспоминает о нем в своей книге «Футболь». И он — профессиональный футболист — сознает, что между ним и Ворониным сохранялась дистанция. А я — что же — поездкой в Ленинград ее категорически сократил? Ведущих игроков от эксперимента освободили. Воронин стоял у кромки поля рядом с Валентином Ивановым, покосившимся на меня осуждающе. И я себя почувствовал виноватым за случившееся — и не стал к ним приближаться.

А теперь скажу то, что далеким от профессионального спорта людям может показаться кощунственным. Особенно, когда знают они, насколько укоротил последний загул футбольную и вообще жизнь Воронина. И все же своя логика в осуждаемых моралистами поступках Валерия была. Ему хотелось особой, необыкновенной жизни в паузах между тяжелыми матчами и обычно изнурительными тренировками, в которых он никогда себя не жалел.