– С кем ты назначила встречу в Ориле?

– А кто живет на этой кладбищенской даче? – Я не собиралась ничего рассказывать.

– Совсем даже она не кладбищенская. Принадлежит Этеру Станнингтону, представителю колумбийского консорциума кофейных плантаторов, центральное представительство в Нью-Йорке. Но в Варшаве его нет.

– Тот, кто со мной говорил, назвался Станнингтоном. Но имени не называл.

– Гая, Гая, да никто из Станнингтонов не желает твоей смерти…

– А сколько их, этих Станнингтонов?

– Двое. Пендрагон и Этер. Отец и сын.

– А ты откуда все это знаешь? Ты у них работаешь?

– Знаю. Откуда – не спрашивай. Не отвечу. Ты как с ними договорилась?

– Я сама назначила время. Должна была приехать в девять, а приехала только в одиннадцатом часу.

– Поздновато для свиданий.

– Ненавижу разрывать рабочий день, а он у меня ненормированный. Особенно в последнее время.

– Ну да, ты же к вернисажу готовишься.

– Ты и об этом знаешь! Ты меня удивляешь.

– О твоей выставке в Америке знают все, кто хоть немного интересуется современным искусством. О тебе французские газеты пишут.

– Какие там газеты, один журнал – и все.

– Без разницы…

– Завтра по поводу выставки мне надо лететь в Штаты…

– Сегодня. Уже пробило полночь. Какого черта ты позволила затащить себя в Ориль накануне отъезда? Не могла отказаться?

– Не могла. Именно перед отъездом в Нью-Йорк мне надо было обязательно осмотреть виллу кофейного магната, чтобы подобрать свои гобелены к интерьеру. Магнат заказал их у владельца галереи, с которым я работаю в Нью-Йорке.

– Да ведь дачка Станнингтона полностью отделана!

– Значит, это был только предлог.