Сквозь жаркую стрельбу пехоты и пулеметные очереди он снова услышал залп своей батареи. "Родная, неутомимая!.."

Старшина сразу встал на ноги. Сколько у них еще осталось снарядов? Он уже сбился со счета.

В груди покалывало при каждом вздохе. Гуменный оглянулся на людей, которых вел, стараясь угадать по выражению их лиц, видели ли они, что его ранило. Но лица мадьяр по-прежнему были перепуганные и замкнутые. Видимо, они ничего не заметили, и это совсем успокоило старшину.

- Марш! - скомандовал он, двинувшись вперед.

Каким-то детским, неосознанным жестом положил руку за пазуху, нащупал горячую, пульсирующую ранку и крепко зажал ее, чтобы не изойти кровью.

Перевязывать было нечем и некогда. Да и кто сделал бы это здесь? Он не хотел, чтобы венгры видели его рану.

"Что, если бы меня убило? - подумал вдруг Гуменный, и ужас охватил его. - Конечно, они все бросили бы снаряды и повернули обратно. Ведь только я один знаю дорогу к переднему краю".

А передний край гремит и гремит. Старшина представляет себе, как командир батареи на коленях стоит над самой насыпью и командует, словно сурово молится: "Огонь! Огонь!" Он командует, уверенный, что снаряды прибудут, и все расчеты знают, что прибудут. "А если б убило?.."

Гуменный оглядывается и ему кажется, что его спутники идут быстрее. Он не замечает, что, наоборот, это он идет медленнее. Ранец становится все тяжелее и тяжелее. "Намок, - думает старшина, - снаряды намокли", - и сам же замечает, что это нелепость: разве снаряды могут намокнуть?

Ему захотелось пить. Он снял фуражку, зачерпнул на ходу у себя из-под ног серой, как дым, воды и выпил. Надел мокрую фуражку - голове стало хорошо, свежо. А все вокруг продолжало седеть, как дым.