Не помню, были ли у него усы, а вот взгляд помню - тяжелый, пригвождающий, но при этом нисколько не свирепый, а скорее даже ласковый, этакий свинцово-снисходительный и как бы говорящий: ты маленький, ничего не нарушаешь и не ниспровергаешь, а идешь по своим делам вот я тебя и не трогаю. Но - могу. Запомни - могу.

И он, действительно, мог. Не скажу точно, откуда я это знал, мне лично он ничего дурного не сделал. Вероятно, по доносившимся до меня отголоскам взрослых разговоров, по каким-то мимолетным, однако врезавшимся в память наблюдениям. Помню, ночью в одной из соседних квартир был обыск, а наутро к нам заходил околоточный. Во время обыска я спал, а в прихожую, где происходил разговор с полицейским, меня не пустили, тем не менее через неделю я был твердо убежден, что обыск был у нас и я собственными глазами видел, как городовой с Малой Бронной рылся в мамином комоде и трогал папины ноты и карандаши, которые не смел трогать никто.

С тех пор прошли десятилетия, через мое сознание прошли десятки образов полицейских, созданных большими писателями предреволюционной эпохи Чеховым, Буниным, Горьким, Куприным. И когда я перечитываю то место в бунинском романе, где Алексей Арсеньев идет по улице "сзади широкоплечего, плотного полицейского пристава, не спуская глаз с его толстой спины в шинели, с икр в блестящих, крепко выпуклых голенищах", в моей памяти вспыхивают полувековой давности впечатления, делающие для меня бунинское описание почти физически ощутимым. Образ городового на перекрестке навсегда остался жить во мне как символ тупой нерассуждающей силы, и всякий раз, когда он всплывает из глубин моего сознания, для меня это сигнал о том, что в воздухе пахнет насилием.

* * *

За всю свою жизнь я всего два или три раза присутствовал при богослужении. И то в последние годы. Притом за границей.