- Пять не пять, а четыре верных, - отвечал я.

С посредником приходилось немножко хитрить: при волнении свыше пяти баллов стрельба торпедами не предусматривалась. А отказываться от нее не хотелось - я знал, как готовились к учениям люди, верил в их и свое умение.

Когда противник приблизился к нашей позиции, было уже наверняка больше пяти баллов. Но мы все же атаковали линкор, который шел под флагом наркомвоенмора.

На линкоре же, должно быть, решили, что при такой погоде торпедные атаки не состоятся. Во всяком случае, на фалах не появилось сигналов, подтверждающих обнаружение нашего перископа или следа выпущенной торпеды.

Ни у меня, ни у посредника не было сомнений в том, что атака прошла успешно. Это подтвердилось, когда мы, всплыв, отыскали среди вспененных волн свою учебную торпеду. Ее смятое и отделившееся после удара о борт линкора зарядное отделение мелькало красным поплавком в стороне. Удостоверившись, что попали в цель, мы дали радио о том, что флагман синих торпедирован в таком-то квадрате. Как потом выяснилось, торпеду выпустил только Большевик. Остальные лодки от атаки отказались.

Учебная торпеда стоит дорого, и лодка, как положено, осталась ее караулить, пока не подойдет специальное судно - торпедолов. Он почему-то задерживался, а погода все ухудшалась, и мы сделали попытку выловить торпеду собственными средствами. Может быть, это и удалось бы, не лопни штуртрос вертикального руля. Лодка стала неуправляемой...

Авария произошла не по нашей вине - штуртрос не менялся с девятьсот шестнадцатого года, когда Рысь начала плавать. Однако от этого легче не было, и нам не оставалось ничего иного, как скрепя сердце заняться ремонтом. Двое краснофлотцев и боцман полезли в кормовую балластную цистерну - штуртрос, проходивший через нее, лопнул именно там.

Над заливом сгущались ранние осенние сумерки. Боясь потерять торпеду из виду, мы остановили семафором корабль, проходивший мимо в Кронштадт, и попросили извлечь ее из воды стрелой.