Мы открыли друг другу всю душу. Мы были вполне согласны в том, что существующее должно быть в скорейшем времени разрушено. Но он думал, что за этим разрушением наступит земной рай, где не будет бедных, глупых и порочных, а все человечество станет равномерно наслаждаться всеми физическими и умственными благами в бесчисленных фаланстерах, которые покроют земной шар,- я же с одушевлением утверждал, что его взгляд недостаточно радикален, что на самом деле не только земля, но и вся вселенная должна быть коренным образом уничтожена, что если после этого и будет какая-нибудь жизнь, то совершенно другая жизнь, не похожая на настоящую, чисто трансцендентная. Он был радикал-натуралист, я был радикал-метафизик" (Письма, 3, 293-294). В другом месте рассказа его герой исповедует "учение о совершенной негодности всего существующего" и называет себя "отчасти славянофилом" (Письма, 3, 285-286). Несомненно, радикализм молодого Соловьева не укладывался в рамки социалистических утопий нигилистов-шестидесятников, его мечтания о "другой жизни" имели принципиально иную окраску.

Соловьев скоро разочаровался в материалистическом "катехизисе", стал читать сочинения Спинозы, Канта, Гегеля, Шеллинга, из отечественных авторов - Алексея Хомякова, Ивана Киреевского и Юрия Самарина. Заметное влияние на него оказал профессор философии Московского университета П. Д. Юркевич, идеалист, известный русскому обществу полемикой с Чернышевским. Юркевич по справедливости может быть назван учителем Соловьева, который ценил своего наставника в философии и сожалел, что тот, "как и большая часть русских даровитых людей", не считал нужным "перевести себя в книгу, превратить все свое духовное существо в публичную собственность" {2}.