Ему удается, правда с большим усилием, меня догнать. Его легкие работают, как продырявленные кузнечные мехи.

— Послушай-ка, парень…

Я останавливаюсь и натягиваю ему шляпу на глаза. Берю становится похожим на перевернутый котел.

— Ты ошибаешься! — хрипя и пыхтя, произносит он. — Клянусь, ты ошибаешься! Я знаю Берту, а…

— Осточертела мне твоя Берта! — взрываюсь я. — Не понимаешь ты, что ли? Да ей и хлороформа не нужно, чтобы усыпить твою бдительность! Хочешь, я скажу тебе всю правду, начистоту, как есть? Так вот: она сняла какого-нибудь бакалейщика и устроила себе отпуск на пару дней где-нибудь на усиленном матрасе. А вы оба болваны — что ты, что твой Альфред! Ваша ненасытная небось со смеху помирала, когда вы слопали за милую душу это грандиозное вранье. Ей, наверное, даже любопытно, как далеко может зайти ваша непроходимая тупость… Но ваша тупость зашла так далеко, что вряд ли найдется межпланетный корабль, способный достичь ее границ!

— Но ты же не знаешь Берту, — уверяет Толстяк.

В его красных глазках породистого поросенка стоят слезы.

— Мне вполне достаточно того, что знаю. Если бы я кинулся проводить расследование, значит, стал бы с вами на одну доску. Чтобы соблазнить твою кокетку, нужно просто вместе со всеми занять стартовую позицию…

— Ей нет необходимости придумывать подобные вещи. Она и так в себе уверена! Она слишком хорошо стоит на ногах!

Я б ему ответил, что Берта часто не стоит на ногах, а задирает их вверх, но на кой черт мне лить в эту израненную душу серную кислоту неаппетитных образов!

— Хватай лучше свою романтическую королеву и тащи в постель, Толстяк, пока ее опять не свистнули… Повторяю тебе, я решил провести три дня на природе. И хоть тресну, а проведу. Завтра мой черед совершать похищения. А поскольку речь идет о малышке-брюнетке с хищными повадками, то я не имею права истощать свои резервы.