Просьба была выполнена, мадам вызвали. Один из служащих таможни утверждал, что видел женщину понуро выходящей из здания аэропорта в сопровождении того типа.

С тех пор никаких известий…

Я отбрасываю газету в угол, ставлю поднос на стул, на четвертой скорости совершаю утренний туалет и одеваюсь.

— Ты уходишь? — ахает моя добрая Фелиция, увидев меня направляющимся к двери при полном параде в шикарном костюме в светлую полоску.

— Да, мам, ненадолго, — обещаю я, целуя ее в щеку.

Через полчаса я звоню в дверь четы Берю.

У меня в руке букет нагло распустившихся цветов, в спешке купленных у торговца всякой растительностью на углу, а на лице я располагаю самую что ни на есть рекламную улыбку. Дверь открывает лично мадам Ноги Вверх. Сегодня кусок сала завернут в подобие халата из нежно-зеленого атласа. Ну чисто поле, покрытое цветочками и листьями филодендрона. В таком виде мадам напоминает мне девственный лес, только уж очень дремучий.

Когда ей удается констатировать, что на коврике перед дверью стоит не кто иной, как Сан-А, ее глаза испускают зигзагообразные молнии, а из глубин организма вырывается страшный рык, чуть не выбросив из халата мощный бюст:

— Вы!

Я стараюсь преодолеть головокружение и произношу так сладко, как только могу:

— Дорогая Берта, я честно принес штраф.

— Вот как!

Я сую ей букет. В руках мадам Берю букет становится микроскопическим, тем не менее она его замечает и, зажав цветы в своей лапе, отвешивает мне примирительную улыбку.

— Вы вчера были несносны, комиссар.

— Сам знаю, — соглашаюсь я, — не надо мне напоминать.

Не имея мелочи, чтобы положить в ее протянутую руку, я кладу свою пятерню…

— Все быльем поросло! — заявляет она, с хрустом раздавливая мои пальцы.

— Все! — выдавливаю я со стоном.

— Давайте поцелуемся, чтобы скрепить наш мир, — шепчет с жаром (и жиром) Берта и притягивает меня к своему филодендроновому массиву.