— Она ушла одна?

— Конечно.

— Но вы могли ведь и проводить ее?

— Нет, я ждал представителя фирмы, торгующей новыми сушилками по принципу катализа с двусторонним трением…

— Уходя от вас, она не намекала, куда направляется?

Альфред задумывается, уставившись в одну точку своими опухшими глазами.

— Да, она говорила, что пойдет на Елисейские поля купить ткань…

— Точно-точно, — спешит вставить Толстяк. — Она и мне говорила об этом за завтраком… Ей приглянулся какой-то баптист цыплячьего цвета с рисунком «куриная лапка»…

— Ив каком магазине она собиралась приобрести этот курятник?

— В «Коро», кажется…

Секунду я соображаю, затем оттаскиваю Берю в сторону. Мы оказываемся прямо под окнами концертного зала, где инспектор Скрипюш, следующий номер программы, отрывает внутренности своей скрипке.

— Скажи, Толстяк, ты доверяешь своему другу Альфреду?

— Как самому себе, — уверенно подтверждает удивительный синтез рогоносца и нежного мужа.

— Знаешь, у парикмахеров иногда бритва в рукаве… И они ей пользуются не по назначению. Не думаешь, что он развлекся, расчленив твою Берту?

Честно говоря, я тут же отбросил эту мысль. Для того чтобы расчленить такую колоду, нужна не бритва, а газовый резак!

— Ты что, спятил? — кипятится Берю. — Альфред — и замочил Берту? Зачем бы ему это делать?

— Из ревности.

— Это конечно. Но только из ревности убивают, когда есть противоречие в любви! А тут где ты видишь противоречие?

Он умолкает, поскольку смущается сказанным…

— Может, твоя жена изменяет вам с кем-то третьим? — подсказываю я, чтобы вывести Толстяка из транса.

Берю приосанивается, опухшее лицо приобретает осмысленное выражение. Словно почувствовав торжественность момента, скрипач грянул Моцарта.