Автоматчик, одетый в мешковатую форму с нашивкой Police, меланхолично полировал ладонью дуло своего автомата. «Нет, — сказал я. — Просто пытаюсь добраться до Либерии». Погремушечник передал паспорт автоматчику. Тот пролистал его, поскреб фотографию ногтем. «Русские не говорят по-английски, — сказал он. — Я видел русских пилотов. Все, что они могут сказать, — это «деньги» и «завтра». — «Я не пилот, и без английского я бы сюда не сунулся». На лице погремушечника появилось некое подобие улыбки. «Я Джозеф, журналист. Работаю на правительственный бюллетень — здесь, в Кенеме». Мы пожали друг другу руки и по пыльной улице двинулись вниз, к рынку, где можно было найти машину в сторону либерийской границы. «Тебе не следовало приезжать сюда, — сказал Джозеф. — Нехорошее время. Война сделала людей в Сьерра-Леоне злыми, но в Либерии люди просто потеряли разум. Один Бог может помочь тебе вернуться оттуда живым». В этой стране, где мужчины надевают к воскресной службе строгий костюм, а женщины — шляпки с тряпичными цветами, слово Бог не произносят всуе. «Я сделаю все, чтобы не дать Ему повода оставить меня своими заботами», — сказал я. Джозеф кивнул — ответ его удовлетворил. «Если бы ты приехал сюда до войны, тебе бы не пришлось задерживаться в Кенеме. И менять машину на границе, чтобы добраться до Монровии, не понадобилось бы. До войны прямые автобусы ходили каждый день: Фритаун — Монровия! Кенема — Монровия! А сейчас границу могут пересекать только ооновские машины».

«Говорят, дорога к границе совсем разбита», — сказал я. «Дороги больше нет, — кивнул Джозеф. — Сейчас, в сухой сезон, эти 80 миль на джипе часов восемь будете плестись. А на обычной легковушке и все десять, а то и двенадцать, если вообще не застрянете в грязи».

Гражданские войны, длившиеся и в Сьерра-Леоне, и в соседней Либерии все девяностые годы, погрузили обе страны в полный хаос. Особенно катастрофическими последствия войны оказались для Либерии, куда я направлялся.