Вопрос этот непростой, ибо сами-то Ульяновы жили более или менее сносно, не испытывали на себе капиталистической эксплуатации, национального гне­та или чиновничьего произвола. Вместе с тем, дети Улья­новых имели все возможности сделать карьеру — окон­чить гимназии, затем высшие учебные заведения и стать преподавателем, юристом, врачом, литератором и даже уче­ным. Однако, отказываясь от личного благополучия, они один за другим вливались в ряды революционного подполья.

В общих чертах истоки этого феномена известны дав­но: свободолюбивая обстановка в семье, чтение демокра­тической литературы, кричащие противоречия окружаю­щей действительности, а для Владимира еще и героиче­ский пример старшего брата. Волкогонов еще недавно придерживался примерно такого же объяснения, но те­перь, порвав с историческим материализмом, предпочита­ет заниматься либо выдергиванием фактов, либо их из­вращением, а затем и измышлением в своих выводах. Так, уцепившись за слова Марии Ильиничны атом, что Илья Николаевич “не был революционером”, портретист выда­ет эти слова за подтверждение “гражданской лояльности отца самодержавию” (с. 57). А как соотнести это с тем, что министры народного просвещения дважды (в 1880 и 1885 го­дах) подписывали приказы о досрочном увольнении сим­бирского директора в отставку? Или то горе, которое ис­пытывал Илья Николаевич в эпоху реакции 1880-х годов, когда его любимое детище — земскую школу — пытались заменить убогими церковно-приходскими школами?

Волкогонов довольно уважительно пишет об Александре Ульянове, приписывая ему даже то, чего и не совершал: на­пример, то, что якобы еще в гимназии он “быстро овладел тремя европейскими языками”. Но, отдав дань частностям, Дмитрий Антонович исподволь протаскивает надуманные те­зисы о том, что во время учения А. Ульянова на первых курсах Петербургского университета “ничто не говорило, что юношу захватит ветер общественных движений”, а к политическим кружкам он “относился равнодушно” (с. 59).