Потому что действие на страницах повести развертывается под знаком особой смеховой условности. Словно бы описываемые приключения происходят не всерьез, а в шутку. Словно бы их развитие целиком зависит от воли рассказчика и, стало быть, обратимо. Словно бы писателю удалось найти такой срез мира, который позволяет увидеть в самом что ни на есть торжественном и даже святом искры комического, отнюдь не снижающие важность важного или торжественность торжественного, а напротив, возвышающие - до уровня естественного, живого, жизненного и жизнеспособного.

Этот особый знак смеховой условности имеет узаконенное название: пародия. "Красавица с острова Люлю" представляет собой пародию на утопический памфлет - со всеми вытекающими отсюда последствиями. Она работает, как и всякая пародия, на двухтактном принципе прилива и отлива, узнавания и отстранения. Да, мы видим в пародии повторенные черты исходного объекта. Да, мы воспринимаем пародию как некий знакомый нам подлинник. Мы готовы поставить знак равенства между "Красавицей с острова Люлю" и какой-нибудь "Катастрофой", отождествляя его с тем самым знаком условности. Но почему-то промелькнули вдруг перед нами наплывом приметы традиционного .морского романа... Что-то до боли знакомое - Стивенсон или Жюль Берн. И Майн Рид, и Хаггард... Привидения? Миражи? Отнюдь. Обыкновенная явь пародии.

Пародия - кривое зеркало. Дефиниция, звучащая привычно, чуть ли не банально. А ведь в ней сокрыты мно - гозначительные смыслы. Зеркало установка на повторяемость, на узнавание. Кривизна этого зеркала - установка на обновляемость, на искажение, на отстранение. Когда мы усматриваем в "Красавице с острова Люлю" признаки утопии, наше восприятие делает упор на зеркальное сходство. Когда встречаемся с пиратами стивенсовской закваски на искривляющие акценты.

Теперь, возвращаясь к историко-литературной функции "Красавицы с острова Люлю" (вообще - ив нашем двухтомнике), мы вправе констатировать, что произведение С.