Мы с рабочими решили, Что пришла уже пора. И рабочий смело вышел На свободу из ворот. Целый свет тогда услышал, Как я вою «за народ».

И в том же духе ещё много строф. Лишенное всякой конкретной образности, стихотворение не могло, разумеется, затронуть чувств ребёнка, привлечь его внимание и оставалось для него совершенно непонятным. А плясовой ритм, в котором говорится о величайшем историческом событии, гудок, который «воет за народ» и вместе с рабочими решает, что «пришла уже пора», великий гимн победы «гу-гу-гу! гу-гу! гу-гу!» — всё это предельно безвкусно и воспринимается как бестактная пародия на политические стихи.

Подобные стихотворения в ту пору появлялись нередко. Приведем ещё одно, столь же пародийное и, пожалуй, ещё более вульгарное:

Дети, точно воробьи, Собралися в стайку, Где цветочки да ручьи, Словом, на лужайке. Ваня, старший из ребят, Взобрался на камень И гремит, глаза горят Гнева огоньками: — Кузьку-пекаря вчера Розгой, да по голой. Что ты скажешь, детвора, Против произвола?

Неудивительно, что появление подобных виршей заставило многих деятелей детской литературы и педагогов задуматься, следует ли давать детям стихи, насыщенные социальным и политическим содержанием. Беда была в том, что противопоставить явно негодным, вульгарным произведениям можно было в начале 20-х годов только стихи художественно и политически более доброкачественные, но недоступные детям. Даже некоторые поэты, активно участвовавшие в становлении советской поэзии, не всегда понимали, каким языком, какими образами, в каких ритмах можно вести поэтический разговор с детьми на сложные темы.

И по содержанию, и по лексике, и по ритму совершенно непригодны для детей строки, с которыми А. Безыменский обратился к ним в журнале «Пионер»: