Почитав литературу и поняв, что ее безбожно мало, Колбаскин ткнулся на Филфак. Но там он быстро разочаровался: снобствующие ученые дамы преподавали языки и заставляли своих студентов учить грамматику, от которой у неподготовленного человека мог случиться заворот мозгов, настолько кельты умудрились поставить все в своих языках с ног на голову. Колбаскин походил на семинары по истории и культуре. Но и там шло вечное университетское занудство: это-де, мы знаем, а вот тут недостаточно фактов, мы можем предположить, что… И, что особенно Колбаскина рассмешило, разговоры о друидах считались чуть ли не неприличными, потому что, мол, о них столько домыслов, столько всяких ненаучных фантазий. А уж о неодруидах говорили как о больных. Это возмутило Колбаскина до глубины души. Он-то рвался именно за этим, за тайным друидическим знанием, а не за категорией числа в современном бретонском языке и не глаголами в древнеирландском.
Решив, что люди, занимающиеся поиском голых или слегка приодетых фактов, начисто лишены фантазии и потому не заслуживают даже презрения, Колбаскин пошел своей эзотерической тропой. К тому времени у него было уже свое видение (или видЕние?) Ирландии. И поначалу все шло гладко. Он ходит на концерты и медитировал под кельтскую музыку, глядя свысока на беснующуюся толпу, которая прыгала, изображая некое подобие ирландских танцев. Он держал в себе это знание, пришедшее к нему одному, и готов был отдать его лишь тем, кто готов был прийти к нему. И вскоре люди потянулись… Но за чем они тянулись?
Мише было досадно (и он долго не хотел себе в этом признаваться), но многие приходили как-то больше ради того, чтобы посидеть, попить-поесть, побренчать кое-как на гитаре, попеть и познакомиться.