Я была первой, кто приехал навещать Татьяну, когда она выписалась из роддома. Таня в моем понимании была героической – по своей глупости – женщиной. Она всю жизнь с надрывом тянула на себе воз забот, которые сама же на себя и взваливала. Женька, с которым она познакомилась на картошке, ее что называется, поматросил, да и бросил. Аборт она делать не стала. Родственники у нее были старой закалки, отец военный, мать домохозяйка, оба – уже не деревенские, но еще патриархальные. В дочери души не чаяли, отец порол ее ремнем нещадно за каждую тройку в школе, но все это – любя, чтобы дочь об учебе думала, а обо всем остальном – не сметь. Она не смела, поступила с великими трудами и истериками (но без блата! По крайней мере, по ее версии…) в тогда еще ИНЯЗ, и на первом же курсе от первой же любви забеременела. Да еще решила родить.

Отец орал "Ты мне не дочь!" мать, забыв, что муж партийный, по-деревенски голосила "Василий! Побойся Бога!" и хватала его за помочи, пытаясь не допустить смертоубийства. Вообще, история была почти что водевильная, и по всем законам жанра должна была иметь место не в 1979 году, а веком раньше.

Димочка родился как раз в тот год, когда нам обещали построить коммунизм, а вместо этого устроили Олимпиаду. Тане было не до Олимпиады и не до коммунизма. Сейчас даже трудно представить, что означало родить и вырастить ребенка в условиях дефицита. Современным мамашам с сумками "кенгуру", походя покупающим памперсы в сияющих супермаркетах не понять… И слава Богу!

В общем, глядя на Танькины страдания, я начинала думать, что, может быть лучше мне и дальше заниматься одной наукой. По крайней мере, мне как-то больше по душе было сидение в библиотеках, чем стирка подгузников. Кстати, я много помогала Таньке, мыла у нее полы, ходила по магазинам, пока новоиспеченные бабушка и дедушка вкалывали на огороде (у нас участок, между прочим, не освоенный, некогда нам твоим Димкой заниматься).