Мы вышли на улицу. Еще раз оглядели рейхстаг снаружи. Всеволод Вячеславович сказал, озирая его мрачный обгорелый остов:

– Обратили внимание? Гитлеровцы начались его пожаром и кончились его пожаром. Вся их грязная история между этими двумя пожарами…

Навстречу нам шли три генерала. Их вел молодой щеголеватый офицер, что-то оживленно объяснявший им, показывая на рейхстаг.

Взгляд его упал на Всеволода Иванова.

Офицер покраснел от гнева. Ему стало стыдно перед генералами за этого солдата, такого неряшливого, даже без погон и в этой ужасной сплюснутой фуражке да еще с толстой, дымящейся сигарой во рту!

– Марш в комендантское! – прошипел он. – На гауптвахту! На трое суток!

И проследовал с генералами дальше.

Я вскипел:

– Мальчишка! Он не знает, к кому он обращался! Я заставлю его извиниться!

Всеволод остановил меня:

– Не узнали? Это же он! Ну, он! Герой рейхстага. Блестящий парень, а?

И он добавил, глядя на меня умными, веселыми глазами:

– Я очень рад, что наша встреча с ним все-таки состоялась…

Мы мчались по магистрали, опоясывающей Берлин. Это дорога умопомрачительной гладкости. Ничто ее не пересекает. Все мосты сделаны заподлицо, и она настолько широка, что на ней приземлялись наши бомбардировщики.

А по ту сторону дороги навстречу нам шла вся Европа. Бесконечной лентой тянулись узники, освобожденные из фашистских концлагерей.

Внезапно из этой колонны отделился человек и замахал руками.

– Поехали, у нас нет места, – сказал один из нас.

– Тем более что он угрожает, – сказал другой.

– Товарищи, это сигнал бедствия, надо остановиться!– сказал Всеволод серьезно.

Мы остановились, что при такой скорости нам удалось не сразу.

Человек долго бежал к нам. Он был пожилой, к тому же истощенный, как все, вышедшие из лагерей.

Добежав, он протянул руку куда-то вдаль и сказал, одолевая одышку: