Я слушал.

Потом сказал, что на языке этих терактов, как бы бессмысленны они ни были, должно быть что-то выражено.

— Разумеется, — сказала Сулиета.

— Тогда что?

— А Андрея Желябова вы понимаете?

— Да, понимаю. Но «Народная воля» не была связана с религией.

— Не важно, с какой идеологией она была связана. Важно, что туда пошла лучшая молодежь своего времени: Перовская, Фигнер… Что-то подобное происходит сейчас в Дагестане.

— Знаете, — сказал я. — Для «Народной воли» террор закончился колоссальным крушением. В том числе и моральным…

Али молча слушал.

Я был зол на себя. Договорились с Викой не трогать террор — и первое, во что я влип в результате, — это разговор о терроре.

У Сулиеты большие, подведенные тушью глаза, черные волосы, ярко-красная помада на губах, такие же красные ногти и удивительно красивое ожерелье из крупных кроваво-красных камней (кораллов?). Черная шаль на плечах. Чуть зловеще. Ее позиция такова: с тех пор как федеральные власти включились в прямое управление Дагестаном (это случилось во время второй чеченской войны, когда боевики вторглись на территорию Дагестана, а Москва в ответ нагнала в республику спецназ и насадила своих чиновников, которые «курируют» местные власти и получают деньги из бюджета, немилосердно их разворовывая), проблемы Дагестана в принципе не могут быть решены. Не могут быть решены предлагаемым способом.

Я промолчал.

А какие проблемы, скажите на милость, могут быть решены предлагаемым способом? Может быть, проблемы русского народа?

В какой-то момент я почувствовал себя очень уставшим от этого разговора и сказал, что хочу съездить в центр, повидать одного знакомого.

— Учти, — сказал Али, — что такси до центра стоит не больше ста рублей… Здесь цены не московские.