- Вон в чем дело! - громко сказал Ларцев, наблюдавший за встречей возле леса.- Узнали, обормоты. Ракеты пускают. Разнесут теперь по всему корпусу...

- Предупредить! - крикнул генерал.- Командира - под суд! Под вашу ответственность, Сергей Иванович.- Он оторвался от стереотрубы, поправил фуражку.- Я - к Колымасову.

У башни уже стоял "виллис". Автоматчик сидел сзади. Рядом с ним молча расположился угрюмый Мелешко.

- К Колымасову,- сказал генерал, садясь впереди.- Быстро, Сергей!

Два "виллиса" почти одновременно отъехали от башни: один направился через поле к радостной солдатской группе, до сих пор самозабвенно пускавшей в небо ракету за ракетой; второй спускался вниз, туда, где гулко рвались снаряды.

Пойма реки была густо расчерчена танковыми следами. Жирная весенняя земля, кое-где уже покрытая свежей травой, глухо вздрагивала от частых разрывов. "Виллис" швыряло из стороны в сторону, но водитель не снижал скорости: генерал любил бешеную езду. Пригнувшись к рулю, шофер остервенело крутил его, шестым чувством угадывая безопасное направление. Комья земли стучали в кузов, уже дважды пробитый осколками, но маленькая юркая машина каким-то чудом еще была цела, еще вертелась среди разрывов, рыская из стороны в сторону.

Впереди уже виднелись танки. Они рассыпались за обратным скатом небольшого пригорка, и вражеские снаряды либо летели через них, либо рвались на гребне. Это была мертвая зона, недосягаемая для немецкой артиллерии, и танки умело использовали ее.

Чуть в стороне стояла одинокая "тридцатьчетверка". Она не дошла до спасительной черты и теперь - черная, еще дымящаяся - уже не представляла собой ничего, кроме обгоревшей, искореженной груды металла. Сорванная взрывом башня лежала метрах в двадцати от машины, лежала на боку, обнажив ослепительно сверкающий круг отшлифованного погона. Возле нее сидели двое: командир в разорванном комбинезоне, с черным от копоти, сильно обожженным лицом, и второй - без сознания, с забинтованной, как кукла, головой. Генерал на ходу спрыгнул с "виллиса", вгляделся: