- Товарищ генерал? - скорее радостно, чем удивленно, крикнул он и махнул рукой: музыка смолкла.

- Почему стоишь? Почему не атакуешь?

- Мир! Ребята Москву поймали! Мир, товарищ генерал! Приказ Верховного Главнокомандующего...

- Отставить! - Генерал яростно стукнул по броне молотком, и танк загудел гулко и тревожно.- Есть мой приказ! Мой, понятно?..

- Понятно,- тихо сказал офицер.- Виноват...

- Вперед! Подавить огневые точки. Атаковать и взять мост.

- Фаустники

- Вас прикроет разведбат.- Генерал в упор заглянул в погрустневшие глаза офицера, добавил негромко: - Последний бой, Колымасов. Часок еще, а?..

И, словно застеснявшись, повернулся и зашагал к соседнему танку, размахивая молотком...

Больше он не командовал, не кричал, не сердился. Он ходил по изрытому полю, стройный, в ловко сидевшем куцем солдатском ватнике, в щегольских хромовых сапогах, перемазанных жирной землей, стучал молотком по броне и каждому черному, замурзанному танкисту негромко говорил одни и те же слова:

- Последний бой, ребята. Прошу. Очень прошу.

Он просил. Он - горластый и энергичный, резкий, дерзко настойчивый просил своих офицеров продолжать этот последний, трижды проклятый бой и сам удивлялся мягкости собственного тона. Нет, он понимал, что просить совсем не обязательно, что танкисты беспрекословно пойдут в атаку и по приказу, и по жесту, и даже если он просто выматерит их тремя хлесткими словами. Понимал, но почему-то не мог заставить себя закричать, заругаться, просто рассердиться, как еще совсем недавно сердился на наблюдательном пункте. Здесь, в непосредственной близости от врага, для которого тоже кончилась война, но который почему-то не желал этого признавать, он вдруг почувствовал, что в нем нет сил приказать своим ребятам идти на смерть в день, который вся земля, все страны и народы уже объявили днем величайшего счастья.