Собственно, Олег пришел сюда за этим спокойствием, он жаждал этих внутренних сил, потому что недавно обозначилась трещина в его мироощущении. А потом она стала превращаться во что-то большое, как ему казалось, опасное. И в душу закралась какая-то пустота.

По телу пробежала дрожь. И только теперь Олег почувствовал, как под дубленку заползает холод. Погода словно гнала его отсюда. Он прижал руки плотнее к телу, стремясь сохранить тепло.

Перед глазами вновь стоял отец, казалось, смотрел с фотографии. Для Олега это казалось странным. Многих людей он не мог вспомнить, сколько ни напрягался. Их облик словно не пропускала некая самоцензура. Другие же вырисовывались только частично, какой-то одной примечательной стороной внешности — глаза навыкате, надутые губы, родинка на подбородке или еще что-то. Отец же всегда виделся ему ясно, всегда улыбался, глядя на него. И улыбка его была щемяще-живой, чуть прищуренные глаза смотрели ободряюще.

Так было и сейчас. И будто сорвав преграду, из прошлого выплыло детство: летний пахучий сад, большая твердая рука. Олег хватается за нее, смотрит вверх, где отец — высокий, сильный, добрый. И его охватывает чувство полной защищенности. Вслед за этой — другая картина. Олег будто видит колючие молодые елки. Они прячут меж ветвей остатки утреннего тумана, а впереди блестит ровная гладь озера. И маленькое ведерко с червяками покачивается при ходьбе в большой руке отца…

Как не хватало теперь этой уверенности, этой защищенности! Возможно, он идеализировал отца. После его внезапной смерти минул уже не один год. В мир уже ворвались восьмидесятые — острые на гранях, тяжелые и не всегда ясные. Казалось, сила, уверенность, доброта мира — все ушло вместе с отцом под этот серый гранит. В доме сделалось холодно и пусто. Слезы матери лишь раздражали, потому что им была цена — грош.