Какое смирение во всём: и в пелене над едва сморщенной гладью воды, и над тёмными гривами приречного леса, и над наволоками, покрытыми выгоревшей травою, и над осотными лайдами – на всём запечатлён отражённый свет закатившегося солнца, свет не дневной, нет, но особый, покойный, созерцательный: при этом свете душа полна кротости и вместе с тем грусти от уходящего и несбывшегося. Хочется любить и долго жить, набело, зачеркнув наотмашь переболевшее, заскорбевшее и теперь чужое. У Белого моря особенно остро понимаешь всю временность свою, случайность жизни; сам переливчатый простор позывает к движению, и поэтому, наверное, столько ходоков из этих мест, первыми отправившихся встречь солнцу..."

Появляются у него герои – странники души, певцы с неизношенной памятью. Кажется, всё те же герои, как и в ранней социальной прозе, в его переломном "Последнем колдуне". Василист Нечаев со своей окаменевшей душой, растерянный, не знающий, что делать; Степан Радюшин – всё те же личутинские переплетения семей, судеб, грубости и здравомыслия, любви и злобы. Но ходят меж ними Феофан Солнцев и Гелассий Нечаев – первые личутинские скитальцы, искатели правды и справедливости, со своим вселенским смятением, обладатели "сердечного зрения". Внутренняя жизнь человека всё больше начинает занимать Личутина – происходит ли ныне у людей самая главная работа в себе самом, когда меняются души, когда осмысливаешь свою жизнь, свои поступки, свой труд, когда ищешь разумную необходимость во всём? Постепенно приходит мужество писать так, как хочешь, не задумываясь, сталкивая в одном произведении символику, дотошный быт, притчу, описательность, романтический взгляд на мир.

По-прежнему узнаваема его северная деревня, более того, через символически-реалистический стиль проясняются души людские. Уже не Личутин перед нами, а старый помор со своими языческими верованиями в иные обличья души, в мир, сотканый из чуда.