На Пикадилли золотые любимцы фортуны Осирис Расмуссен и Эммануэль Окшотт прикалывают фиалки на дрожащую грудь орды увядших разведенных дамочек и проводят остаток времени, если он вдруг появляется, на скачках и премьерах, на составление фантастических договоров об аренде квартир на Халф Мун стрит и на покупки в Берлингтон Аркейд.

– Еще два виски, – сказал Генри. – А чем занимаемся мы, в Линкольнс Инн?

– Это мне никогда так и не удалось толком выяснить, – признался Джон, – но знаю, что все это ужасно благопристойно. Наши главные светила тут Барк и Дебре, и мы последняя фирма в Лондоне, которая составляет обстоятельные брачные договоры и навещает наследниц в день их двадцатиоднолетия, чтобы подписать документ о прекращении опекунства и выпить рюмочку шерри урожая ещё до первой мировой войны.

– Я полагал, что аристократия сегодня большей частью на мели.

– Так и есть, – с сожалением признал Джон. – Так и есть. Потому мы и купили три других фирмы. Настоящие деньги – там, в Стритхеме.

В «Серебряной туфельке», где Боуна явно признали членом, Джон воспользовался случаем, чтобы между двумя бокалами шампанского спросить:

– Но вы же не могли думать всерьез, когда такое говорили?

– Что я не думал всерьез?

– Что у адвоката работа легкая.

– Разумеется, я это думал всерьез. Если уж искать тяжелую работу, попробуйте заняться страхованием. Я изучал это дело полтора года в Нью-Йорке.

В маленьком ночном клубе на западном конце Олд Комптон стрит, именовавшемся «Леттр де каше», Джон опрокинул бокал абрикосовой, попытался ещё что-то сказать, но вместо этого рухнул на стол и погрузился в глубокий сон.

Когда проснулся, электрические часы над помостом для оркестра показывали четыре часа, музыканты укладывали инструменты и расходились последние гости.