Даже не говоря об исключительно прозападной окраске этого явления (остаётся к ним добавить "горячую десятку на МУЗе"), не свойственной русскому национальному характеру черте всё подсчитывать и уравнивать, представим, как мы, имея в своей литературе Пушкина, мучительно бы подбирали ещё 49 имен, чтобы рейтинг состоялся.

Так что мне ближе и понятнее другой Бондаренко, написавший некогда: "Вся сегодняшняя Россия похожа на Колю Рубцова… Неужели такая судьба ждет и Россию? Неужели эти "иновременные татары" сумеют расправиться со всё ещё святой Русью? Пусть в рубищах, пусть в корчах от насланных болезней, но непоколебимо святой, как был святым, высокодуховным, чистым и сам Николай Рубцов при всех своих сиротско-кочевных бродяжных хмельных выходках".

Эта критика, которая сродни самому поэтическому слову, от которой может так же щемить сердце, как и от строк, наполненных "рубцовским вольным дыханием".

Критика, которая даёт веру, что русской литературе, как никакой другой, изначально было суждено стать отражением духовной истории русского народа. Мерило народной совести и хранительница народного идеала, летопись поражений и побед народа, его славы и бесславия, запечатлевшая в себе все надломы отечественной истории, она несёт в себе и надежду на возрождение, ибо "народ обладает подлинной свободой и подлинной независимостью, когда владеет культурой": "Никуда не уйти России от "литературоцентричности""; "Национальное сознание любой нации формируется не экономикой и количеством бомбардировщиков, а прежде всего национальной культурой, прежде всего – литературой!" Не только литература ХIХ века, – признанная миром классика, – но и литература века ХХ, в этом Владимир Григорьевич глубоко убеждён, "выработала свой нравственный кодекс сострадания и добротолюбия, мужества и героизма, жертвенности и покаяния".