Не случайна и дружба Александра Грибоедова с Булгариным, Антона Чехова с Сувориным, не случайны черносотенные дневниковые записи Михаила Булгакова, Александра Блока. Думаю, лишь у нас в России возник и реакционный авангард. Конечно, мы найдем и в мировой культуре того же авангардиста Эзру Паунда, стихи которого мы с удовольствием печатаем в этом номере, Маринетти, Юкио Мисиму, но все они — исключения в своей национальной культуре, движимой левыми революционными импульсами. А у нас даже самый главный революционер в литературе Владимир Маяковский сумел из Савла превратиться в Павла, из тотального революционера и нигилиста времен "Люблю смотреть, как умирают дети" стал тотальным государственником и реакционером времен "Стихов о советском паспорте". Почему у нас развитие литературы происходит, как правило, через реакционное крыло? Может, потому, что бунт против обывателя и буржуа у нас наиболее ярко заметен в консервативной культуре? Беда наших либералов, в том числе и культурных либералов, в том, что они норовят поскорее обуржуазиться, что в советском, что в антисоветском обществе. Падки на привилегии и гранты. Их бунт всегда карманен, все их диссидентство — придворно-лакейское. Кто обслуживал ЦК КПСС и писал про «Лонжюмо» и "Братские ГЭС"? Николай Рубцов, Николай Тряпкин, Юрий Кузнецов? Нет, придворными числились Евтушенко и Вознесенский, Любимов и Олег Ефремов… Вот и получалось в результате, что прорывы в будущее обеспечивали самые реакционные художники и поэты, несмотря на свою государственность, почти всегда гонимые властью. Прорыв в мировом театре осуществил пламенный реакционер Константин Станиславский, в живописи первыми русскими бунтарями оказались передвижники, в музыке — Мусоргский, а в конце ХХ века — Георгий Свиридов.

Прозу ХХ века определяет реакционер Михаил Шолохов, а поэзию — Сергей Есенин.

Сегодня, когда поулеглись страсти перестроечников и разрушителей, как гейзеры сквозь вулканическую почву забили в сердцах читателей подзабытые книги наших пламенных реакционеров конца столетия.