Я встала… зову его, говорю… А он лежит на коврике ничком и не шевелится… Я хотела его поднять, смотрю: у него на рубашке — кровь…

Я позвала Франсину, это наша старшая. И как вы думаете, что она мне сказала, когда увидела отца? «Мама, — говорит, — что ты наделала!» — и кинулась вниз, звонить… Ей пришлось разбудить угольщика…

— А где Франсина? — спросил Мегрэ.

— У себя в комнате… Она одевается… Ночью нам было не до того, нот мы и остались неодетые… Уж вы извините, что у меня такой вид… Сначала приходил доктор, потом полицейские, потом господин комиссар…

— Не могли бы вы нас оставить одних?

Она поняла не сразу, переспросила:

— Оставить одних?

Она ушла на кухню, и слышно было, как она бранит детей — все тем же нудным, монотонным голосом.

— Еще четверть часа, и я сошел бы с ума, — со вздохом проговорил Мегрэ, подходя к окошку глотнуть свежего воздуха.

Трудно объяснить почему, но только во всем существе этой женщины, возможно совсем не плохой, было что-то удручающе унылое, что-то такое, отчего меркнул, становился угрюмым и серым даже солнечный свет, лившийся в окно. Сама жизнь делалась в ее присутствии такой тусклой, такой никчемной и монотонной, что невольно хотелось спросить себя, неужели улица со всем своим движением, солнцем, красками, звуками и запахами была еще здесь, рядом, как говорится — только руку протянуть.

— Бедняга!..

Не потому, что он умер, но потому, что жил!

— Кстати, как его звали?

— Трамбле… Морис Трамбле… Сорок восемь лет… Жена сказала, что он служил кассиром в какой-то торговой фирме на улице Сантье… Вот… Я записал: «Куврэр и Бельшас, басонная торговля…»

И ко всему еще басонная торговля — шнуры, позумент и прочее для гробов и катафалков!

— Знаете-ли, — рассказывал полицейский комиссар, — сначала я подумал, что это она его убила… Не разобрался спросонок, меня ведь с постели подняли, я только-только уснул… А тут такое творилось… Дети говорят все разом, она на них кричит, чтобы замолчали, повторяет мне по двадцать раз одно и то же — примерно то самое, что и вам рассказывала, — я и решил, что она либо придурковатая, либо и вовсе сумасшедшая.