У Вас невозможно было что-нибудь украсть, у Вас нет эпигонов, ибо у Вас не метод какой-то новый творческий, не сюжет неожиданный, а Ваша интонация, которую не подделать. Вы могли хоть на всю страну рассказать замысел своей пьесы, и у сотен эпигонов и завистников ничего бы путного не вышло. Драмоделам нечего у Вас брать. Ваша изумительная легкость не только писания пьес, но и восприятия их — она от Бога.

В.Р. Я не любил общаться с малознакомыми литераторами, старался не ходить на их встречи, как сейчас говорят — тусовки. Там мне было скучно. Я получал всегда от них какое-то негативное впечатление. Когда друг друга поливают из шланга грязью, это тяжело слышать и видеть. Я всегда писал правду в той ситуации, которую изображал. Это вызывало и нарекания: откуда вы взяли? Да прямо за окном, на улице, за стенкой у соседей. У себя дома, наконец. Но мне всегда казалось, что я недостаточно остро написал, недостаточно правдиво написал. Я всегда был собой недоволен.

В.Б. А кем Вы были довольны в русской драматургии? Кого Вы, Виктор Сергеевич, более всего цените из русской классики?

В.Р. Прежде всего и выше всего Александр Николаевич Островский. Потом в определенной мере Антон Павлович Чехов…

В.Б. К Чехову у Вас более сложное отношение?

В.Р. По молодости я им увлекался, но потом одно время ненавидел. Ноет, ноет, и всегда мне приходили на ум строчки Владимира Маяковского: "Сидят и ноют на диване разные тети Сони и дяди Вани". Я не люблю нытье и долго привыкал к нему. Привык. Смотрел уже как на отстраненное нечто… Назову еще Толстого. Много талантливых русских драматургов, но прежде всего Островский, Островский.

В.Б. Среди своих сверстников Вы называли Арбузова, Штейна, а из более молодых Вам был близок Александр Вампилов?