Если коммунизм явился нам Божьей карой за духовную иудаизацию, тогда это ему плюс № 2. Сам по себе с противоестественной идеей перманентной классовой, т.е., гражданской войны он был обречен, а социализм с классовым миром, к которому СССР, упираясь, неизбежно эволюционировал — это уже не марксизм-ленинизм. (Вопрос: хватит ли у нынешних красно-коричневых в политике ума и смелости идейно приступить к тому, на чем остановился Сталин или, как поистине тупые крестьянские выходцы, они так и будут продолжать каждения у каменной бороды и мертвой лысины?)

Вместе с тем, в немногочисленной среде теперешней двухстандартной русской интеллигенции уже невозможно представить людей, способных кого бы то ни было заслонить собой, как бывало во времена Владимира Галактионовича и Алексея Максимовича. Нынешние защитники особых прав для иудеев — Матвиенковы, Мироненки да Юшенкины — не верят ни во что в России кроме личного комфорта, а жвачка про "демократию", "холокост", "права меньшинств" — это необходимые правила игры. (При КПСС они так же пели про "завоевания Октября.") И никогда уже "богоизбранные" не станут направлением для жертвенного русского самосознания. Россия с лишком заплатила за эту безответную любовь.

Художественная интеллигенция пореволюционной России у Галковского представлена только крайне левыми Маяковским и выпускником гимназии Дездемоновым. За Дездемоновым, который при новой власти на какое-то время оказался "в законе", можно увидеть в качестве прообраза аналогично известного Александра Крученых, который, в отличие, прожил долгую жизнь незаметного коллекционера. Однако у Галковского образ Дездемонова один из ключевых и тоже вырастает до исторического символа. В 1931 году он вдруг сходит с ума и учиняет бунт. В застенке после страшного избиения он покаянно прозревает собственную жизнь и кончает собой.