Позже вспоминается наш Союз писателей в 1991 году, когда рушится красный имперский свод и Москва оказывается во власти либералов. Над нашим Домом писателей в Хамовниках вьются орды демонов, желающих выбить нас оттуда. И мы во главе со стойким фронтовиком Юрием Бондаревым закрылись в здании, как старообрядцы, готовые сжечь себя, но не предаться в руки антихриста. И Станислав Куняев рвет в клочья гнусную бумагу властей. А вечером в кругу нашего вдохновенного братства я вижу его читающим стихи. Через несколько месяцев мы вместе плотным строем идем по Тверской в нашей протестной колонне. Навстречу нам движутся стальные щиты омоновцев. Эти колонны неумолимо сближаются, чтобы сразиться, одолеть одна другую. Ударить кулаком в милицейское железо, получить в ответ дубиной по голове. Я вижу Станислава, который, как цепкая молодая белка, хватаясь за ветки лип на Тверской, перебирается с вершины на вершину. И сверху, возвышаясь над колоннами, смотрит жадно, страстно на эту битву… Были мы вместе с ним на его родовой вотчине, в нижегородской глубинке подле Дивеева, в сосновом бору, у камней, на которых молитвенно стоял преподобный Серафим Саровский. Стоим среди этого вечернего мглистого леса под чудотворной иконой, стоим на ледяных морозных камнях и тихо молимся каждый о своем… Помню огромный, наполненный до краев патриотической публикой зал, выходит Станислав и читает свои мистические русские стихи, зрители в восторге, поднимаются, аплодируют. И какая-то поклонница кладет на сцену перед его ногами букет алых роз.

Станислав Куняев, как не многие из нас несут в себе вектор русской страсти, русской бесконечности, русского страдания и русской победы. За эти перестроечные годы мы все устали, все одряхлели, мы уже далеко не отроки, седые утомленные витязи. Иногда возникает печаль, уныние оттого, что приходят мысли, вдруг этот вектор победы остановится навсегда, вдруг это острие сломается и застынет в наших немощных угасающих телах.