Москва, март 1924 г.

Никогда бы не подумал, что в этот лунный вечер Маяковский, самый прославленный поэт в коммунистической России, пригласит меня на литературный обед. Откровенно говоря, мое удивление было огромно, когда я, забравшись на его третий этаж, увидел накрытый стол. Интервью между одним куском и другим. Хлеб и литература. Вино цинандали, белое и красное, сухое и сладкое, и свобода слова.

В комнате, довольно просторной, вокруг большого стола — десять деревянных стульев. В конце стола — накрыто на четверых. Никакой другой мебели, кроме традиционной кафельной печи.

— Если Вам будет холодно, перенесем тарелки и чашки в другую комнату. Все равно через полчаса с лишним здесь состоится заседание. Будут готовиться к беседе, которая состоится во вторник.

— Противоречивость "ЛЕФа"?

— Именно так.

Нас было четверо. Каждый взял свои тарелки. Салфеток не было. Скатерть принесла домработница. Впереди нас шел колоссальный поэт, который своим бритым затылком, будто отшлифованным наждачной бумагой, освещал всю комнату. Мы с триумфом вошли в кабинет. Мебель старого стиля. Куча книг. Огромный склад. Разбросанные здесь и там, нагроможденные на полу, расставленные в шкафах с перевернутыми корешками, хранящиеся в старых холщовых мешках, словно картошка. Как та священная картошка, которую во время голода русский народ тащил на спине, купив ее в отдаленных деревнях, заплатив за нее втридорога.

Здесь и вправду было теплее. И комната казалась живой, несмотря на холод библиотек, которые своим безупречным порядком всегда вносят торжественную ноту одиночества и тишины в душу их посетителя. Но, казалось, прошел разрушительный град по мебели, по полкам, по диванам, заваленным бумагой, по запыленным стульям, по кубистским картинам, развешанным по стенам, как связки луковиц. Революция печатной бумаги.