Схватив винтовку, Нечаев ринулся к двери. Гансовский сидел за конторским столом и, очевидно, за что-то распекал Якова Белкина, стоявшего перед ним на вытяжку. Тут же переминались с ноги на ногу еще несколько матросов.

- А, мой юный друг... - пропел Гасовский, увидев Нечаева. - Теперь все в сборе. Так вот, товарищи одесситы, даю вам три часа. Для личной жизни. Уложитесь? Я сегодня добренький. Но если кто опоздает... Предупреждаю, иногда у меня резко меняется характер. Всем ясно?

Только теперь Нечаев понял. Господи, и чего это Гасовский тянет! Можно идти?..

Явно наслаждаясь произведенным впечетлением, Гасовский поднял руку, согнутую в локте, и посмотрел на часы:

- Идите!..

Сказал - словно выстрелил из стартового пистолета.

Через минуту Нечаев был уже на улице под фиолетово-дымным небом. Из его глубины тянуло жженым кирпичем и гарью. Деревья и кусты в сквере были опалены зноем. Тусклые листочки акаций ("любит - не любит, к сердцу прижмет...") томились в сухой и пыльной духоте.

Расколотое надвое здание университета возникло перед ним неожиданно. Руины дымились. Наверху к уцелевшей стене приткнулись книжные цейсовские шкафы. Между ними белел скелет.

Нечаев свернул за угол. На пожарищах копошились люди. Разгребали головешки, ворочали камни... А рядом дворники невозмутимо подметали тротуар.

В витрине образцовой фотографии все еще нарядно улыбались довоенные красавицы, пыжились бравые кавалеристы и сучили ножками розовые ползунки.

В нескольких местах улица была перегорожена баррикадами, сложенными из булыжника и мешков с землей.

Стучали лопаты. Нечаев остановился: какой-то морячок вел пленного румынского солдата. Морячок был с ноготок в плащ-накидке до пят поверх куцего кителька и широченных штанин, заправленных в кирзовые сапоги, а румын был здоровенный детина в тесном френче с накладными карманами.

Позади баррикады тянулся котлован, в котором работали женщины. Одна из них, мясистая тетка, вылезла из котлована и, уперев руки в бока, загородила пленному дорогу.