- К нему бы еще маслица, - мечтательно произнес Костя Арабаджи. - Или парного молочка. Помню, в детстве...

- Завтра тебе принесут соску, если ты впал в детство, - сказал Гасовский, уплетая кашу. Обычно он жаловался на отсутствие аппетита, а тут в пику Косте он тщательно, хлебной корочкой, прошелся по стенкам котелка и, вздохнув, напоследок даже облизал свою аллюминиевую ложку.

Было 23 августа. На этот день Антонеску назначил парад войск на Соборной площади. Но Гасовский, разумеется, знать об этом не мог. Он просто чувствовал: румыны что-то затевают. В окопах противника было подозрительно тихо.

Такая тишина пригибает к земле, в нее вслушиваются до звона в ушах.

Небо было белесым, и земля по ту сторону тоже казалась пустошью неподвижная, выжженая земля, всхолмленная до самого горизонта.

И тут ударили чужие минометы. Слитно, оглушительно. И поле ожило, пришло в движение, и лица близко опалило чужим огнем, и запахло гарью, и каждый удар, который входил в землю, тотчас отдавался в твоем сердце тупым толчком. Казалось, это твоя земля старается вытолкнуть из себя ненавистное вражеское железо, не принимает его.

Обработав передний край, минометные батареи противника перенесли огонь в глубину, и стена черного дымного пламени отсекла окопы от второго эшелона, от тылов, от всего мира, оставив людей с глазу на глаз с войной.

На этот раз в атаку пошли королевские гвардейцы. Они шли в полный рост под бравурную музыку - впереди, спотыкаясь, семенили аккордионисты.

- Мне бы такую гармонь, - вздохнул Сеня-Сенечка, ослепленный перламутровым блеском.