- Кто я теперь? Пехота... То ли было на батарее! Житуха... Железобетон, электричество, библиотека... Подача из погребов производилась автоматически, как на линкоре, только поспевай заряжать. И такую красавицу подорвали. Эх!..

Он отвернулся, чтобы не расчувствоваться, и встретился взглядом с Гасовским.

- Ладно, хватит тебе разводить сырость, - сказал Гасовский, у которого тоже было муторно на душе. - А мы, думаешь, даром едим хлеб? - Он принялся считать, загибая непокорные пальцы. - Кого мы только не брали! Охотничий полк третьей румынской дивизии - в дребезги, - раз. Шестой гвардейский - два. Стрелковый полк "Михаил Витязу" - три. А ты говоришь пехота! Да мы тут все с кораблей. Сами пошли в пехоту, добровольно.

- Истинно, - поддержал его Костя Арабаджи. - Не дрейфь, браток. И в пехоте воевать не грех. Ты вот на меня посмотри. Знаешь, кто я такой? Ты "Листригоны" товарища Куприна читал? Так это же про меня, я тоже балаклавский...

- Так-таки про тебя, - усмехнулся Нечаев. - Тебя тогда еще на свете не было.

- Ну и что? Мой батя тоже рыбачил. И дед. И это все мое, - он широко повел рукой. - Земля, лиманы, море... И что про них написано, то, стало быть, и про меня. Уразумел?

- С нами не пропадешь, браток.

- Не пожалеешь, - сказал Сеня-Сенечка.

- Слыхал? - Костя Арабаджи снова повернулся к комендору. - Спасибо скажешь...

Он снова шепелявил - в рукопашной ему выбили зуб - и говорил мягко, как настоящий одессит: "слушяй", "рюка", "шюба"... И картинно сплевывал в сторону. Коль скоро их отвели на отдых, то он, Костя Арабаджи, имеет законное право делать и говорить все, что ему заблагорассудится.

Было жарко, Нечаев сгреб руками охапку сена и понес ее под навес. В затишке на лемехе ржавого плуга сидел петух. Гасовский брился осколком зеркала. Скоро должны были привезти в термосах обед.