Он выпрямился, ноги немного дрожали, но он был почти доволен собой... Документы, принесенные Мопре, он бросил в огонь; а потом, так как пальцы испачкал в крови, пошел в кухню мыть руки. Намыливая, он продолжал объяснять Мари-Лор:

- Через несколько дней, ты привезешь мне одежду и деньги... Лучше немного подождать. Если ты сейчас поедешь к себе, сторож внизу увидит тебя. Да и ваша прислуга... Нет... Подождем несколько дней.

- Ты думаешь, полиция не установит за мной наблюдения, если они будут думать, что Филипп сбежал?

Замечание было веским, но, по размышлении, не решающим.

- Тебя слишком хорошо знают, - ответил он. - Никто и не подумает, что ты в курсе махинаций мужа. Не забывай, это ведь из-за него я покончил жизнь самоубийством. Ты же не могла быть его сообщницей против меня, понимаешь! Это же ясно как белый день! Нет, тебе нечего бояться.

И он продолжал, не отдавая себе отчет в том, что каждое его слово еще одна рана в душе сестры.

- На границе непременно будут следить, но тебя это не касается. Если тебе приехать в четверг к вечеру... скажем, часов в пять... уверяю тебя, все будет хорошо.

Он надел на запястье часы Марибеля, массивный золотой хронометр известной швейцарской марки.

- Прошу тебя, не езди туда!

Слезы и причитания возобновились. Он положил руки на плечи Мари-Лор.

- Послушай!... Твой муж был мошенник, поняла? Он нас разорил, так или нет?... Ну вот! Значит, что надо делать?... Ждать, пока меня начнут поливать грязью?... Скажи, ты этого хочешь? Я - я предпочитаю попробовать что-нибудь другое.