Соединению русского мира в новую соборную целостность должна предшествовать огромная духовная работа, возвышающая мыслителей над конкретной историей, над непреложностью исторических фактов, над изъедающей нас русской распрей, длящейся веками, прокладывающей трещины, по которым мы распадаемся. Метафизический взгляд на русскую жизнь и судьбу позволит достичь высоты, где кончается история и начинается метаистория, где русская драма предстаёт небесной гармонией, где рассеченность русских эпох становится мнимой, где соперничество русских царей и вождей не скрывает их неотъемлемости от русской судьбы, выстраивает их в сложное симфоническое единство, в котором не потеряны для России ни один голос, ни один исторический поступок, ни одно учение. В этом ясновидящем взгляде на русскую жизнь перестают враждовать царь Иван Грозный и князь Андрей Курбский, Патриарх Никон и протопоп Аввакум, Петр Первый и стрельцы, Николай Второй и Ленин, Иосиф Сталин и Власов. Перестают враждовать последние советские деятели и адепты "лихих девяностых”. Русская история едина в своих победах и кошмарах, в своей святости и злодействе. Но это лишь в горней высоте метафизики, в озаренном пророческом разуме. Здесь же, на грешной земле, — вражда, война, расщепление.

     Православная Церковь — прибежище русских, хранительница заповедей, толкующая русскую историю и русское государство как священные, мессианские. Она могла бы провозгласить правду о разделенном русском народе, примирить враждующие времена и эпохи, накрыть золотой епитрахилью все русские головы. Она, Церковь, искупающая, примиряющая, не мстящая, пророчествующая, — должна соборовать весь русский народ, воспалив семисвечник, озарить фаворским светом все казематы, все глухие чуланы, все дремучие углы, по которым пряталась разъятая Россия. Но церковь не готова к этому. Она занята мирскими делами, строит, копит, рвётся во все сферы материального бытия. Ей словно не до вселенских воззваний.