Я полагался на нее абсолютно во всем. Ее порекомендовал мне сам сэр Уорбертон Джайлз; хотя девушке было всего лишь двадцать восемь, она отличалась умом и рассудительностью, которые сделали бы честь женщине вдвое старше ее. Признаюсь, я глубоко привязался к этой леди, так же, как и она ко мне. Мы обручились и рассчитывали через год пожениться. Так бы все и случилось, если бы не моя проклятая добросовестность и гражданская смелость.

Тут доктор, скривившись, взглянул на Чарльза, который довольно неубедительно пробормотал, что весьма сочувствует его несчастью.

— Мою невесту, как и меня, глубоко заинтересовал данный случай — отчасти потому, что старушка была моей пациенткой, отчасти из-за того, что девушка и сама интересовалась этой болезнью. Надо думать, она станет прекрасной помощницей в работе, которая будет делом всей моей жизни, если я когда-нибудь смогу всецело посвятить себя ей. Но это к делу не относится.

Так продолжалось до самого сентября, когда больная вдруг начала испытывать к сиделке необъяснимую неприязнь. У пациентов, впадающих в слабоумие, такое иногда случается. Старушка втемяшила себе в голову, что медсестра хочет свести ее в могилу (если вы помните, несколько раньше старая леди утверждала то же самое насчет адвоката). Больная думала, что ее хотят постепенно отравить. Она на полном серьезе уверяла в этом племянницу. Нет сомнения, что именно этим пациентка объясняла свои приступы боли. Объяснять что-либо было бесполезно — больная начинала рыдать и не подпускала к себе медсестру. Когда случается нечто подобное, остается только сменить сиделку, потому что от прежней все равно толку не будет. Я отправил свою невесту обратно в Лондон и послал в клинику сэра Уорбертона телеграмму с просьбой прислать другую медсестру, которая и прибыла на следующий день.

Насколько я могу судить, она, конечно, не шла ни в какое сравнение со своей предшественницей, но, тем не менее, вполне удовлетворительно справлялась со своей работой.