До Хрущева был прецедент другого порядка. Сталин был настроен на сотрудничество с Рузвельтом. Он был за то, чтобы избегать военных столкновений после победы над нацистами, и за соглашение с Рузвельтом. Ключевые моменты послевоенного курса Рузвельта сводились к следующему: строить мировую систему, в которой будет покончено с империями, особенно Британской, отодвинув на второй план заботы о внутреннем устройстве тех или иных государств.

Приверженцами того же курса были Эйзенхауэр, Дуглас Макартур, а также меньшинство в руководстве УСС (Управления стратегических служб), включая Донована. "Не надо войны с СССР или Китаем" — таков был этот курс. Рузвельт был за развитие мирного сотрудничества, за содействие технологическому прогрессу в экономике.

Но британцы выступили за нанесение упреждающих ядерных ударов по Советскому Союзу. Это была идея Бертрана Рассела. Они настаивали именно на этом, пока СССР не создал собственный ядерный арсенал.

Затем пришел Эйзенхауэр. В роли президента он был склонен пойти с СССР на переговоры — как в Корее. В Британии тут же забили тревогу: "Ах, при этом президенте Сталин может пойти на примирение с США". И тут — внезапно — Сталин умирает! А Хрущев, как я уже сказал, посылает своих представителей на переговоры с Расселом.

Затем была Парижская конференция (1960) с участием де Голля и Эйзенхауэра — и тут Хрущев взрывает ситуацию. Пришедший на смену Эйзенхауэру Кеннеди был близок к Эйзенхауэру и особенно к Дугласу Маккартуру. США и СССР еще раз могли придти к мирному соглашению. И что же тут происходит? "Карибский кризис".

Так что есть в истории процессы, которые сегодняшнему поколению трудно понять, потому что люди склонны толковать мир сквозь призму индивидуального опыта жизни. Между тем как мое знание об обществе носит историко-культурный характер. Дело идет о передаче от поколения к поколению идей, которые могут принести плоды в каком-то будущем поколении.