- Это еще ничего - боев нет, - заметил автоматчик. У него был низкий и приятный грудной голос, а выговор - смесь украинского с русским, присущий кубанским линейным казакам.

- Да что ничего? Сегодня, наверно, раз двадцать бегал - то в лес к разведчикам, то к батарейцам, то в госпиталь... К концу войны так натренируюсь, что рекордсменов перегоню... Нет, Захар, дневалить на конюшне во сто раз лучше.

- Знаешь, товарищ Павлюк, всего краще командиром быть, - сказал, подумав, Захар. - Зараз тоби приказывают - и ты выполняешь по уставу...

На дворе кто-то позвал посыльного.

- А ведь меня опять!.. Я приду, Захар! - выбегая из комнаты, крикнул Павлюк.

Оставшись один, Захар стал вспоминать родную станицу, прощание с матерью и братом, участником первой мировой войны...

- Значит, едешь? Когда? - спросила мать.

- Зараз, мамо, уже подседлали.

- Ну, прощай! Бог тебя храни, - перекрестила и поцеловала в губы. Жены немае - у Анютки був?

- А шо таке, мамо?

- Вин спрашивае... Покрутився та и кинув?

Морщинистое лицо старухи дрогнуло, по щекам покатились слезы.

- Бог тоби судья...

Брат Кирилл был сумрачен, задумчив и строг. В самую последнюю минуту прощания сказал:

- Может, хлопцев моих встретишь, кланяйся. Коня береги - породистый, на рубку смело пойдет!

Не повезло в семейной жизни тридцатилетнему Захару. Не случаен был горький упрек матери... Попрощавшись с нею, выехал он из дому и, сердито хлестнув коня, поскакал не к станции, а в другую сторону. Через два квартала остановился у домика Дмитрия Борщева. Сразу увидел - ехал напрасно: у ворот его облаяла маленькая черная собачонка, а на дверях висел замок. Захар еще злее стегнул горбоносого кабардинца и повернул к станции. Когда выезжал из станицы, из-за крайней хаты вышла высокая статная девушка в белом кавказском платке. У Захара задрожали руки. Он придержал коня. Анюта, не поднимая глаз, взялась рукой за стремя и пошла рядом. Молчание было долгим, мучительным.