Позади Котаки занимал столик «волосатый» лет двадцати в ярко-красной рубашке. Усадив женщину на колени, он беспрерывно рассказывал скабрезные анекдоты и первым же громко начинал хохотать. Рядом юноша-японец прижимал к себе распутную девицу, пришедшую в харчевню подработать. Они покачивались в такт музыке, не забывая при этом выпивать и закусывать.

Немые женщины, за редким исключением, обладали красивой внешностью, и это особенно поразило Котаки. Их он насчитал больше десятка. Полиция не могла к ним придраться и отправить в участок как проституток, поскольку они не служили в харчевне, а приходили туда как обычные посетители. Как правило, эти женщины не создавали впечатления опустившихся созданий. Они не теряли форму, несмотря на то что жили в разврате, торгуя собственным телом. И это тоже казалось удивительным. Среди них были такие, что не уступали девушкам из первоклассных баров, а некоторые вполне могли сойти и за девиц из приличных домов.

Котаки быстро научился отличать совсем «пропащих», вроде На-нако, от тех, кто еще старался сохранить форму: первые развлекались с «волосатыми» и неграми, вторые предпочитали иметь дело только с приличными клиентами. Причем последним был присущ некоторый оптимизм, и более низкие заработки не омрачали их настроения. Ко-таки не понимал, как возникло такое деление, но почему-то решил: если к гибели Ёсио имеет отношение немая проститутка, то это одна из тех, кто не общается с «волосатыми».

Однажды Ёсио сказал ему:

— Отец, если я когда-нибудь женюсь, то хотел бы взять в жены калеку.

Вспоминая теперь его слова, Котаки все более укреплялся в мысли о том, что в смерти сына повинна одна из немых женщин. А тогда в разговоре с сыном он возмутился: