— Вас приглашают на обед.

Небольшая стеклянная веранда, примкнувшая к усадьбе, служила столовой для обслуги. Рядом валялся водопроводный шланг. Мы с наслаждением стояли под холодной струей. Хозяин ткнул пальцем в счетчик:

— Вода стоит денег. За все будет высчитано. Я торопливо завернул кран, утерся куском белой тряпки и направился к дощатому столу, вдоль которого тянулись грубо сколоченные скамейки.

— Ваша соотечественница Оксана с Ужгорода, — складывая губы в улыбку, проговорил хозяин, — приготовила прекрасный обед.

На столе дымилось варево из капусты и гороха, приправленное небольшими кусками мяса. Едва я потянулся за ложкой, как хозяин остановил мой порыв неуместным вопросом:

— Знаешь ли ты о чешских событиях в шестьдесят восьмом?

— Кое-что слышал, — бросил я.

— После этих событий сто тридцать тысяч чехов и словаков оказались в трудовых колониях, семнадцать из которых были концентрационными лагерями, где узников заставляли работать на урановых рудниках. Мой отец там отдал богу душу, — фермер перекрестился. — Он был хорошим учителем и любил свою родину. И очень не хотел жить под диктовку коммунистического режима. Вашего режима…

— Бывшего нашего, — уточнил я. — Теперь я живу в другой стране — Латвии. А он, — я кивнул на соседа, — приехал сюда из Эстонии. Прибалтам тоже нелегко пришлось в социалистическом муравейнике.

— Согласен, — в глазах пана Иржи мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Всех нас угнетал старший брат — век бы его не видеть. — Он опять перекрестился.

— Значит, вы из Прибалтики?.. Это хорошо. Мне не надо волноваться, что в моем хозяйстве что-то сопрут. Так, кажется, выражаются русские.