«Что? Встать? Время пришло?»

Беккер изо всех сил пытался вернуться в реальность. Во время суда он позволил себе расслабиться. Процесс его не интересовал. Он отказался давать показания: исход был известен, а ему требовалось разобраться с гораздо более серьезными проблемами. Например, как выжить в окружной тюрьме Хэннепина без его лекарств.

Но время пришло.

Кровь все еще слишком медленно текла в его теле, пробираясь по артериям, точно клубничный джем. Он боролся с собой и старался скрыть это.

«Сосредоточься».

С огромным трудом он начал возвращаться в зал суда. Слушание дела продолжалось двадцать один день и было главной новостью газет и телевизионных передач. Затаившиеся в засаде камеры подстерегали его днем и ночью, их невыносимо яркий свет бил по лицу, операторы отскакивали назад, снимая его в цепях во время этапирования из тюрьмы в зал суда.

Помещение, где проходило заседание, было отделано светлым ламинированным деревом. На возвышении стоял стол судьи, напротив — места для защиты и обвинения, справа расположились присяжные. Длинная решетка разделяла помещение на две части. За ней, на жестких стульях, привинченных к полу, сидела публика. Места были заняты за час до начала рассмотрения дела: половину отдали прессе, другая досталась тем, кто пришел первым. И на протяжении всего заседания он слышал, как зрители постоянно повторяли его имя: «Беккер, Беккер, Беккер…»

Присяжные гуськом вышли из зала, и ни один из них не посмотрел в его сторону. Их, его «судей», запрут в комнате, и, проговорив приличествующее ситуации время, они вернутся и объявят, что он виновен в совершении нескольких убийств первой степени, Приговор не вызывает сомнений. А когда он прозвучит, судья отправит его в тюрьму.

Так сказал ему черный придурок из соседней камеры, который разговаривал на фальшивом уличном диалекте: «Они запрут твою вонючую задницу в Оук-парке, приятель. Будешь жить в клетке размером с чертов холодильник и даже шелохнуться не сможешь без присмотра, там везде камеры понатыканы. Соберешься на горшок — они тебя снимут на пленку, а потом сварганят киношку. Никто никогда не выходит из Оук-парка. Это настоящий ад».