- Не пускают,- говорит,- диспетчер я, раненых вывозим.

Поговорили мы с ним, и мне тут мысль пришла. Тихонько так ему:

- Слушай, Сашок, друг ты мне или нет?

- Вопрос...

- Недоразумение у меня: видишь ли, ваш летчик, из молодых, видно, был, вез меня в часть да заплутался, вон куда привез. А тут меня за тяжеляка считают и чорт его знает, куда отправляют. Меня в части ждут, а лететь не на чем. Дай,- говорю,- самолет.

Поглядел он на мое оформление:

- Врешь ведь, Прохор.

Я в вираж:

- А говорил: друг. Самолета дать не можешь...

Видно, совесть в нем заговорила: дал.

Прохор не успел закончить рассказ. В дверях избы появился полковник, следом за ним врач.

- Дома? - весело спросил полковник.

- А как же иначе,- сказал Прохор.

- Дома-то, дома,- сказал врач,- но я все же не могу его тут оставить.

- Ну-ну, перестаньте,- сказал полковник, и глаза его сузились,- какой смысл увозить летчика из части? Потом ни он нас, ни мы его не найдем.

- Закон остается законом,- настаивал врач: - не имею я права оставлять в таких условиях тяжело раненого.

- Это кто же тяжело раненный? - Прохор поднялся на койке. - Кто тут раненый, я спрашиваю?

Чтобы не волновать его, мы вышли из избы. Но уговоры ничего не дали: врач стоял да своем. Единственное, чего добился полковник: Прохор будет эвакуирован в госпиталь, ближайший к расположению нашей части, чтобы оставаться у нас на глазах.

В тот же вечер мы заботливо уложили в санитарку вашего любимца, уверенные, что расстаемся о ним надолго, если не навсегда. Даже полковник ходил мрачный. Он знал, что в боях будет не до лазарета.

- Предали,- зло скривил губы Прохор, когда я выходил из санитарки,- а еще друзья.

Подпрыгивая на замерзшей грязи, автомобиль исчез за лесом.

III

Мы неожиданно переменили стоянку. Сборы были короткими. Штабной эшелон уходил на своих автомобилях перед рассветом.