- Представляю себе. Подобрал?

- Х-ха!

- Потерпи.

- Разве это жизнь для истребителя: глядеть, как скрипки на той стороне границы елозят, и не сметь рубануть? Эх, только одно и остается: сплясать с горя. А ну, старик, есть у тебя "Лявониха" ["Лявониха" - белорусский народный танец.]?

Пластинка его любимой "Лявонихи" нашлась, и мы сплясали. Снизу пришли просить пощады: танец был жестоким испытанием для соседей.

С тех пор я его не видел. Мне говорили, что он снова был отрешен от командования частью. Случай был такой, какой и должен был с ним произойти: "скрипач" перелетел бессарабскую границу и углубился в нашу сторону. Таких велено было принуждать к посадке. Важно то, что приказ был ясен: сажать. Но на этот раз дело шло уже к вечеру, и, если верить Прохору, румынский самолет мог уйти от нашего звена, пользуясь надвигающейся темнотой. А Прохору только этого и нужно было: он рубанул. От скрипача остались обгорелые обломки. Прохор редко мазал.

Никакие оправдания не помогли. Прохора лишили командования частью.

Помнится, за прощальным стаканом он заверил меня, что исправится, и поделился своими успехами в новом деле: он тренировался в работе ночью.

- Чтоб ни днем, ни ночью... Понятно?

- Чего понятней!

Прошло не менее года. Мы не видались. И вот я столкнулся с ним - он командует частью ночных истребителей. Часть на блестящем счету.

- "Дармоедов, советской власти" у меня нет,- с гордостью заявил он мне.

Дело было у меня дома, и никто не мог нам помешать поставить "Лявониху". Тяжелые сапоги Прохора гремели на весь дом. Я с восхищением глядел на неунывающего гиганта.

- А ты все такой же,- сказал он, словно жалеючи, - цирлих-манирлих. Да ты уж не немец ли, а? Впрочем, знаешь, что касается порядка, я тоже... того: изменился.- Он многозначительно поднял крепкий, как сук, палец. - Порядок у меня теперь на первом плане.