– Маша! Але! Я живой. Да-да, в Чечне…

Слышавшие это прыснули:

– Успокойся, батя, это Северная Осетия…

Проходим заводские бараки, дальше позиция минометов. «Васильки». Пускают сразу, очередью, по четыре мины. Угол атаки почти девяносто градусов – стволы направлены прямо вверх. И они дымят, как трубы у самоваров. Значит те, по кому стреляют, совсем рядом, за руинами. Повсюду мешки с песком, ящики из-под мин, утварь какая-то. Минометчики шатаются из стороны в сторону, как пьяные. Устали, одурели от этого грохота. Бац! Бац! Бац! Бац!

– Мамед, Мамед, давай ящик, давай!

– Заряжай!

Бац! Бац! Бац! Бац! Минометы звенят! Один боец перегружает с места на место пустую зеленую тару. Грязный бушлат. Клапана солдатской шапки опущены. Лицо, черное от гари, как у шахтера в забое. В глазах ноль эмоций – ни страха, ни отчаяния, ни усталости. Машина войны.

– Третий готов!

– Тридцать девять!

– Прицел тринадцать тридцать девять!

Одни дергают шнуры, другие слушают рацию, третьи что-то пишут в своих тетрадочках, четвертые снаряжают кассеты, доставая мины из ящиков, удерживая между пальцами по две штуки в каждой руке. Как бутылки перед хорошей пьянкой.

Бац! Бац! Бац! Бац!

Вадик и Кукушкин снимают. Я подхожу к двум офицерам. Сидят нога на ногу на снарядных ящиках. Позы усталые.

– Ну что тут?

– Да сколько можно… Зачем воюем? Ладно бы на нас напали, а так…

За воротами завода беженцы. Русские. Сумки на тележках с колесиками. Котомки, связанные между собой, перекинутые через плечо. Бабки, в основном, и дети. Среди них только один мужчина. Коричневая болоньевая куртка на синтепоне. Старая офицерская шапка со следами кокарды. Яростно жестикулирует. Кулак сжат, указательный палец выставлен.

– Стреляют от жилых массивов! Наши, местные чеченцы. Подъезжают ночью к жилым домам. На самоходке. И начинают стрелять по военным. Постреляют, постреляют – и назад. А военные давай бить артиллерией! А в домах-то люди. В подвалах!