Шагистика, строй, речевки - все это было знамением времени.

Некоторые на том даже свихнулись. До войны в Харькове жил Миша - городской сумасшедший. Всегда небритый (как ныне - Арафат!), в красноармейской шинели, в защитного цвета фуражке-"сталинке" и калошах на босу ногу целыми днями слонялся он по аллеям городского парка, выпрашивая подаяние. Шаркающей походкой подойдет, бывало, к отдыхающим на скамейках, протянет сложенную лодочкой ладонь - и просит:

- Больной. Дай копейку!

Это означало, что больной - он, а копейку ему обязаны дать вы.

Некоторые давали, другие пытались вывести попрошайку на чистую воду:

- Миша, не притворяйся!

Не дождавшись милостыни, он равнодушно и спокойно отходил прочь - и тут же шел к следующей скамейке все с той же просьбой:

- Больной. Дай копейку!

Ходила легенда, будто в детстве и юности он хотел учиться игре на скрипке, но самодуры родители запретили - оттого-де бедняга и повредился умом. Другие рассказывали о несчастной любви, но и тут рассказ замыкался на страсти к музыке. Ее Миша и впрямь обожал, особенно военную. Стоило ему услыхать не то что оркестр, но хотя бы пение марширующей роты, как он сломя голову бежал на звуки песни.

Пристроится, бывало, на левом фланге - и "марширует" шаркающей своей походкой в толпе мальчишек, которыми нередко в те годы прирастал любой поющий или марширующий под музыку строй.

Вернувшись в Харьков вскоре после его освобождения от немцев,

Мишу я уже не встречал. Говорили, будто с приходом оккупантов этот безобидный меломан по привычке пристроился к их поющему подразделению, но тут же был кем-то из шагающих деловито пристрелен.

Нацисты не любили и безжалостно уничтожали сумасшедших и евреев, а

Миша был, кажется, и тем. и другим.

По возвращении я поступил в пятый класс, и тогда же стали преподавать у нас как учебный предмет "военное дело". Сперва учителем был демобилизованный по ранению еврей Геллер. Он вел и уроки физкультуры, на занятия приходил в галифе и тапочках.