В начале 20 века Российская империя, которую модно было выставлять в роли полицейско-авторитарного монстра, имела в три с лишним раза меньше служащих полиции, чем Французская республика (где населения было в 4 раза меньше и территория в 40 раз меньше), зато в три с лишним раза больше периодических и книжных изданий общественно-политической направленности.

Итак, ещё до революции особенностями российской гуманитарной интеллигенции была чрезмерная численность, неприязнь к историческому русскому государству, особенно допетровскому, к традиции, психологическая и информационная зависимость от запада. Она и сформировала отношение к русской истории, традиции, к православию, к традиционной морали, а если напрямую, неприятие русской истории, характерное для российского образованного сословия уже в начале 20 в.

Все эпохи прямого историотворчества, когда гуманитарная интеллигенция переходила от писания книг и статей, читания и слушания лекций к заговорам, бросаниям бомб, расстрелам "черносотенцев" и "монархистов", дележу собственности, оказались напрямую связаны между собой. Для гуманитарной интеллигенции "как" было важнее, чем "что". С разным успехом она могла ратовать как за социалистические, так и за либеральные преобразования. Это всегда являлось лишь формой, а содержанием было: учредить заново Россию, покончить со "старым режимом" ( термин этот идет из первой перестройки начала 1860-х), избавиться от меньшей или большей части исторического наследия, включая земли и население. В общем, построить утопию или на ровном месте, или изрядно перепахав субстрат. Причем пейзаж после такого "перепахивания" уже следующим поколением интеллигенции воспринимался как свинцовые мерзости "русской жизни"... и всё начиналось сначала.