Поэтому Гроуфилд принял душ, предварительно усеяв своей одеждой путь от середины комнаты до ванной. Он стоял под горячими струями с поникшими плечами, опущенной головой и отвисшей челюстью, стоял до тех пор, пока напряжение не начало ослабевать. Веки перестали нервно дрожать и отяжелели, и Гроуфилд понял, что теперь сможет уснуть. О да, теперь — то сможет.

Он вылез из — под душа, вытерся насухо и голышом вошел в комнату. Но так и застыл в дверях. На стуле у дальней стены сидела юная угольно — черная негритянка в зеленом брючном костюме, похожая на Робина Гуда, готового отправиться в набег с шайкой боевиков. Она оглядела Гроуфилда с ног до головы и сказала, будто обращаясь к себе самой:

— А он меньше.

— Нет, не может быть, — пробормотал Гроуфилд.

— Поверьте моему слову, — ответила она.

— Не может быть, чтобы Господь наш был столь жестокосердечным, — сказал Гроуфилд. — Я хочу только лечь спать и больше ничего. Я не желаю усложнять себе жизнь.

— Ничего сложного, — быстро ответила девушка. Несмотря на свой костюм защитного цвета, она выглядела сногсшибательно: большие сияющие глаза, коротко остриженные волосы, очень густые и курчавые, едва заметный британский выговор. — Ничего сложного, — повторила девица. — Все, что от вас требуется, это сказать мне, кто и зачем прислал вас сюда. А потом я уйду, и спите себе на здоровье.

— Врач, — ответил Гроуфилд. — На воды.

— Что?

— Меня отправил сюда мой врач. На воды.

— Какие воды? — Она скорее рассердилась, нежели растерялась.

— Меня ввели в заблуждение. Все из — за Хамфри Богарта и Клода Рейнса с их «Касабланкой», это фильм сорок второго года. Надеюсь, вы найдете выход, поскольку вы уходите, — забормотал Гроуфилд и поплелся к кровати.