- Дмитрий. Панджшер, 86-ой год. Бывший сержант, а ныне художник. Свободный художник.

- И как? - поинтересовался Кирпич. - Хорошо идут дела?

- По-разному. Работаю в поте лица и по мере сил и здоровья. Когда уходит одна, когда две картины в месяц, когда ни одной. Но жить надо, ребенок кушать хочет каждый день, а не раз в месяц. У меня пенсия от благодарного государства, по инвалидности (десантник оголил ногу и похлопал по протезу, чуть выше колена) в триста наших "деревянных". Представляете, пятидесяти вонючих "баксов" не заслужил. Я в штатах работал по контракту с галереей, встречался с ветеранами Вьетнама, вот кому уважуха!

- И как существуешь? - удивился Кирпич.

- Работаю охранником на автостоянке. Там и рисую, по ночам. Ты не подумай, что ерунду какую-нибудь, мои картины в Государственной Думе выставлялись! Я в Америке хорошо продавался. В Голландии! У меня замечательный голландский и чешский цикл. А какая серия фэнтэзи! М-м-м. Чего о грустном, выпьем, братцы, за возвращение не в "цинках"!

Выпили. К скамейке подскочил еще один тип, которого, сидя спиной, сразу не заметили. Он схватил Ромашкина и Кирпича за горло и принялся душить, громко хохоча при этом.

- Отстань, гад! - прохрипел Володька. - Кто это?

- Сережка? - спросил Никита пытаясь вывернуться.

Димка-художник скорчил свирепую гримасу и замахнулся тростью на нападавшего.

- Не тронь! Я свой! - воскликнул "душегуб". - Сейчас додушу этих, и будем вместе пить.

Приятели хрипели, извивались и, наконец, Кирпичин вырвался из цепких объятий и уже собрался дать в нос нападавшему, но вместо этого расхохотался.

- Точно, Серега! Здорово, Большеногин! Привет сволочь!

- Я ему сейчас эти лишние ноги буду обламывать! - воскликнул Ромашкин. - Узнаю по дурацкой привычке мучить и нападать на друзей.

- Но-но! Не тронь! Зашибу! - воскликнул Сергей и бросился обнимать друзей.