Родственники несколько смутились приходу двух офицеров. Но ненадолго. Оправившись от растерянности, они бросились суетиться и хлопотать. Раздвинули стол и принялись уставлять его закусками. К бутылке кубинского рома присоединили две поллитровки водки. Хлюдов все свое внимание сконцентрировал на дочери хозяев стюардессе Ирине, пытаясь ее очаровать. (Какие замечательные у нас стюардессы! Красавицы! Само очарование, и так далее.) Это у него хорошо получалось. Вовка плел о Московском детстве и юности, пересказывал столичные сплетни. Ирина зарделась и постепенно начала с восторгом глядеть на стройного голубоглазого красавца. Ромашкин терпел это вероломство пять минут, а затем под столом пнул по ноге товарища.
- Никита! Ты чего? Белены объелся? Больно! - зашипел Хлюдов.
- Не лезь гад, к родственнице! У нее муж - здоровенный "шкаф". И тебе достанется "на орехи" и мне перепадет, не за что.
- Не будь таким нудным. Мы же офицеры! Я только потанцую пару разочков, - ответил Володя, и вновь усилив обаяние, устремился на штурм.
Ирина хохотала и прижималась грудью к Хлюдову, а тот что-то нашептывал ей на ушко и обнимал округлое плечико все нежнее и страстнее. Уши у стюардессы покраснели, щеки покрылись румянцем, глазки заблестели. Женщина явно готовилась выбросить белый флаг безоговорочной капитуляции. Наглые голубые глаза капитана тоже заволокла пелена желания.
- Вовка! Прекрати обниматься! Я смотрю, ты ей уже левое ухо изжевал поцелуями. Хватит копытом бить о землю, словно бизон. Хлюдов, ты вытаптываешь вокруг себя почву. Мне стыдно будет появиться в этом доме.
- Отстань. Не видишь, девушка не ухожена, не обслужена, не обласкана своим летчиком. Она нуждается во мне, как цветок в пчелке. Я ее сегодня непременно опылю раза три!
- Наглец!