– Не блестяще, не блестяще...

Я глядел на его гладкий, сияющий череп. Полностью лишившийся в свои тридцать пять лет шевелюры, он походил на состарившегося ребенка. Обследовал он меня не торопясь, подобно механику, дотошно осматривающему потерпевший аварию автомобиль.

– Пьешь много?

– Когда как.

– А в среднем?

– Что ж... поутру – немного скотча, чтобы взбодриться. Потом иногда часов в десять, если устанешь. После завтрака – само собой. Ну а уж к вечеру...

– Студентом, если мне не изменяет память, ты был повоздержанней.

– Да. Я начал пить с тех пор, как сошелся с Марселиной. Уж скоро два года.

– Вытяни вперед руку, ладонь распрями.

Напрасны были мои усилия – пальцы дрожали.

– Ладно... Отдохни, расслабься.

– Вот расслабиться-то я и не могу, старина... Как раз потому я и пришел к тебе.

– Приляг.

Он стянул мне руку тугой черной повязкой, подкачал воздух резиновой грушей.

– Да-а, если с таким давлением будешь продолжать в том же духе, тебе крышка. Работы много?

– Хватает.

– А я думал, в строительном деле сейчас застой.

– Ты прав. Но приходится крутиться.

– Тебе надо отдохнуть. Хотя бы пару недель. И даже...

Он уселся на краешек стола и закурил сигарету.

– Полежать бы тебе в клинике.

Я попытался рассмеяться.

– Погоди... ведь мне еще черти по углам не мерещатся.

– Пока нет, но до этого недалеко. Посмотри, тебе даже рубашку застегнуть – и то проблема. Присядь-ка в кресло... Слушай, ты ее и в самом деле так любишь?

Вот он, вопрос, которого я опасался, – недаром я уже несколько месяцев задавал его самому себе. Клавьер сел за стол, и я вдруг почувствовал себя в роли обвиняемого.